Тогда Иисус сказал ученикам Своим: если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною (Мф. 16:24).
Когда Господь освободит нашу душу от гордыни и эгоизма, мы испытаем блаженное состояние раскрепощения от тягостного господства нашего себялюбивого «я». Тогда мы не будем искать славы, не будем гоняться за миражами и привидениями этого мира, мы не будем привязаны и за- колдованы «преимуществами» и «привилегиями» этой кратковременной земной жизни.
«Истинная ценность человека определяется в первую очередь тем, в какой степени и в чем он может освободиться от своего собственного „я" — говорил знаменитый А. Эйнштейн.
«Свобода от собственного „я" означала для великого физика свободу от эгоистических побуждений… Эйнштейн большую часть своих доходов раздавал друзьям, знакомым, а иногда и совсем незнакомым людям, которые по разным причинам нуждались в деньгах или уверяли, что нуждаются… Он сознательно ограничивал свои потребности... „Мне гораздо больше удовольствия доставляет давать, чем брать, — писал Эйнштейн своему другу М. Борну, лауреату Нобелевской премии. — Я никогда не считал себя важной персоной… Я знаю много таких же людей и никак не возьму в толк, почему именно из меня делают какого-то идола…" В Эйнштейне начисто отсутствовало тщеславие. Он никогда не стремился к славе» (Г. Гаев). «Не считаю разумным защищать результаты моей работы так, словно они являются моей личной „собственностью" (речь идет о теории относительности — Эйнштейн не считал ее „собственностью" — вот суждение в духе библейской истины! — Прим. авт.)» (Д. Брайен).
Станиславский К. С. — актер, режиссер, теоретик театра. При подготовке рукописи его книги к изданию он писал своему редактору, который просил у него разрешения править текст: «Напрасно Вы церемонитесь, черкайте все лишнее. У меня нет никакой привязанности и любви к моим литературным „созданиям"… Что касается моих статей о Чехове — валите, черкайте и кроите их вовсю… Чем больше Вы ее перекроите и почеркаете, тем лучше» (Л. Гуревич).
Просто удивительно: полное отсутствие у Станиславского авторских амбиций. Писательское самолюбие было чуждо ему, он не был одержим этим; изменение его текста редактором он не считал покушением на его авторский престиж, ему было явно свойственно самоотречение.
