Отвергни от себя лживость уст, и лукавство языка удали от себя. Глаза твои пусть прямо смотрят, и ресницы твои да направлены будут прямо пред тобою (Притч. 4:24, 25).
Когда Господа арестовали и привели в синедрион, то поспешно собравшиеся судьи Христа были озабочены одним вопросом: надо было найти надлежащие основания, чтобы вынести Ему смертный приговор. Были предприняты разные способы, чтобы найти свидетелей против Иисуса. И действительно, находилось немало злопыхателей, которые выдвигали одно обвинение за другим на Господа, но с юридической точки зрения все они были явно неосновательны и недостаточны. И в общем все шло к тому, что за недостаточностью должных улик уголовное дело на Иисуса должно было развалиться. И тогда первосвященник, спасая явно тупиковое положение, спросил Иисуса: «Ты ли Христос, Сын Благословенного? Иисус сказал: „Я“» (Мк. 14:62).
Господь не уклонялся от ответа: на прямой вопрос Он дал и прямой ответ. Никакой двусмысленности, никакой игры слов, без всяких околичностей, ни малейшей попытки уйти от ответа! Похоже ли это на наше поведение в повседневной жизни, когда обстоятельства требуют от нас честного и ясного ответа, где не надо мудрствовать лукаво? И если мы не можем сказать ввиду серьезных причин всей правды, то искренно и честно об этом нужно сказать, но не изворачиваться и не обманывать благочестиво.
Однажды К. Симонов, известный советский писатель и поэт, приехал на премьеру своего спектакля в Ленинград. И вот он сидел в кругу друзей в Доме писателей. Вдруг входит директор Дома М. Миллер и тихонько говорит Симонову, что там пришла делегация из университета, просят его. Симонов нахмурился: нет-нет, занят, словом, отказал категорично. Через четверть часа опять появляется Миллер: «студенты настаивают». Симонов сказал: пусть войдут. Вошли три студентки, трепеща стали просить знаменитого писателя выступить у них. Симонов замотал головой — ни за что. Те чуть не плачут, умоляют, их начали поддерживать присутствующие. Симонов посерьезнел, сморщился и сказал буквально следующее: я больше не выступаю, не хочу никаких встреч, не хочу врать, а говорит правду не могу. И такая горечь, такая тоска звучала в его голосе, что девицы больше не сказали ни слова, опустив головы, удалились (Д. Гранин).
